100 лет с начала войны

Специальный проект

Как изменились границы за 100 лет

Первая тотальная

Павел Аптекарь об особенностях Первой мировой войны

Павел Аптекарь Павел Аптекарь

Начало ХХ века внушало радость и уверенность в светлом будущем человечества, по меньшей мере его цивилизованной части. Смелые научные открытия, технические изобретения, яркие творческие эксперименты писателей, поэтов и художников обещали стремительный прогресс. В воздух поднялись первые аэропланы, на дорогах появились автомобили и скоростные поезда, на полях многих стран заработали трактора. Применение достижений химии – новых удобрений и веществ, уничтожающих сорняки и вредных насекомых, казалось, означало прекращение голода и недоедания для широких масс населения.

Даже спуск на воду первых дредноутов не вызывал беспокойства – все были уверены, что бронированные колоссы одним своим видом будут устрашать потенциальных поджигателей войны. Жестокость балканских войн мировые державы легко объяснили варварством или эксцессами становления воевавших государств.

За годы войны всего было призвано 73 млн человек, в том числе в России - 15,8 млн человек, в Германии – около 14 млн, в Австро-Венгрии – 9 млн, во Франции – 6,8 млн, в Великобритании – почти 5 млн. Наибольшее мобилизационное напряжение испытала Германия, где в армии оказалось почти 22% населения, во Франции и Австро-Венгрии – около 17%. В России процент мобилизации не достиг и 9%, впрочем, тогда в армию не брали уроженцев Средней Азии и Северного Кавказа. В ключевых воюющих странах в рядах армии и флота оказались от 55% до 80% мужчин трудоспособного возраста.

Однако вместо всеобщего процветания началась мировая война, в которую не верил никто. Не сработал ни один предохранитель: ни военные союзы, ни конвенции о ненападении, ни династические связи императорских домов Европы. Мир, не успевший отрефлексировать и осмыслить успехи научных открытий и изобретений техники, оказался очень хрупким и несовершенным. Именно война, а не достижения прогресса стали увертюрой, определившей содержание нового века.

Уже первые месяцы войны показали, что цивилизация – всего лишь тонкая оболочка, прикрывающая дикость и низменные инстинкты человеческой природы. Новейшие изобретения были немедленно приспособлены для истребления и человекоубийства. Стремление к совершенствованию средств уничтожения, в полной мере проявившееся в годы Первой мировой войны, стало мотором развития индустрии и науки в ХХ веке. Автомобили превратились в шасси для изрыгавших пулеметные очереди бронемашин, трактора – в давившие гусеницами людей чудовища. Именно Первая мировая война стала первым опытом применения оружия массового поражения. Фабрики и заводы по производству безобидных красителей и удобрений уничтожили и превратили в инвалидов миллионы людей с помощью удушающих, кожно-нарывных и нервно-паралитических газов и жидкостей. Некогда неповоротливые, похожие на гигантские мясорубки пулеметы превратились в легкие и удобные орудия убийства, обладатели которых в охотничьем азарте уничтожали неприятеля десятками и даже сотнями. Любители фантастики быстро увидели, что реальностью стал не Жюль Верн, а Герберт Уэллс.

Наконец, новые вооружения – огнеметы, минометы, орудия крупного калибра и большой дальности, самолеты-бомбардировщики – распространяли смерть далеко за пределы прифронтовой полосы. Чувствовать себя в безопасности не могли не только солдаты и офицеры в бетонированных газоубежищах, но и жители городов и деревень в десятках и даже сотнях километров от фронта. Победа на поле боя стала всего лишь промежуточной целью войны: стороны стремились подавить волю армии и народа к сопротивлению. Война стала тотальной и потребовала громадных людских и материальных ресурсов.

Впервые в истории человечества война перестала быть делом небольших профессиональных армий. Боевые действия с участием армий, формируемых за счет всеобщей воинской повинности, – а потери восполняются за счет подготовленного запаса – случались и раньше. Однако в 1914–1918 гг. под ружье были поставлены не только молодые резервисты, но и люди, никогда не служившие в армии, и резервисты старших возрастов. На службе оказались миллионы мужчин моложе 20 и старше 40 лет.

Колоссальный размах сражений на двух основных и десятке второстепенных театров боевых действий потребовал невиданного ранее количества вооружения и боеприпасов. За годы Первой мировой воюющие страны произвели 27 млн винтовок, более 1 млн пулеметов, 170 000 орудий и минометов, более 9000 танков, 48 млрд патронов и более 1 млрд снарядов. Если представить, что заряд каждого из них – 20 кг, то получится разрушительная сила, равная 1000 атомных бомб «хиросимского» образца.

Значительная часть оставшихся в тылу рабочих – от 58% в Великобритании до 75% в России – работала на войну. Повседневные запросы рядовых обывателей оказались третьестепенными и удовлетворялись в последнюю очередь.

Прежние правила и обычаи войны, отчасти дошедшие со времен рыцарских поединков и сохранявшие известное уважение к противнику, были отброшены. Подводные лодки и боевые корабли топили без предупреждения торговые и санитарные суда, терпевшие крушение не получали помощи.

Первая мировая – это еще и первый опыт жестокости по отношению к пленным и мирному населению. Первые разделялись на живших в относительном комфорте офицеров и оказавшихся в трудных условиях солдат, которых принуждали к измене и работе на врага недостатком питания и издевательствами. Впервые пленные стали рассматриваться не только как противники, но и как рабочая сила, способная частично заменить ушедших на фронт мужчин. В частности, в России на разного рода работах в промышленности и сельском хозяйстве использовалось примерно 1,9 млн пленных из 2,4 млн. Впрочем, до практиковавшегося во Вторую мировую войну откровенного умерщвления пленных пытками и голодом дело не доходило. Пленных, ставших инвалидами по ранению или болезни, нередко возвращали на родину. Геноцид и депортация по национальному признаку, обстрел мирных городов, массовое взятие жителей в заложники и их убийство – 10 за одного погибшего солдата – это тоже Первая мировая.

На полях сражений, в плену и от болезней Первой мировой войны погибло 11 млн человек, еще 23 млн были ранены, из них около 3,5 млн стали инвалидами. Кроме того, миллионы людей в разных странах стали беженцами. Порожденные войной репрессии, а также голод и эпидемии унесли жизни около 4,6 млн человек. Если прибавить к ним жертвы пришедшейся на первые месяцы после окончания войны пандемии вирусного гриппа («испанки») – по разным оценкам, от 16 до 20 млн человек, то получится, что по числу жертв Первая мировая приблизится ко Второй.

Тотальная война и ее массовые жертвы, необходимость напряжения всех усилий общества и государства ради победы над противником заставили правительства воюющих стран больше внимания уделять поддержанию внутреннего мира и спокойствия. Правительствам пришлось пересмотреть отношения между властью и народом, государством и обществом, работодателями и работниками. Государства с разной степенью успеха вынуждены были заниматься реабилитацией инвалидов войны, обустройством беженцев и семей, оставшихся без кормильцев. Еще один важный итог той войны: большую роль в достижении победы стран Антанты сыграли солдаты, офицеры и работники из колоний, восполнившие потери действующих армий и рабочих рук. Участники войны требовали если не признания их заслуг, то уважения к жертвам на полях сражений и усилиям на заводах. После этого использовать в полном объеме прежние колониальные практики с их постоянным унижением жителей Африки и Азии оказалось уже невозможно из-за роста самосознания.

Исключительное по масштабам вовлечение масс людей в боевые действия отразилось и на коллективных умонастроениях. Ранее, когда войны оставались уделом небольших профессиональных армий, доля людей с искаженными войной представлениями о границах допустимого, ценности человеческой жизни и здоровья была невелика. Люди со специфической психологией бойца, привыкшего бороться с противником исключительно силой оружия, и порожденными участием в войне психическими травмами оставались немногочисленной прослойкой. Они варились в собственном соку либо растворялись в массе мирных, невоевавших обывателей. Похожие процессы происходили и после первых войн с участием массовых армий или привлечением большого числа добровольцев – Франко-прусской 1870–1871 гг., Русско-турецкой 1877–1878 гг., Англо-бурской 1899–1902 гг. и Русско-японской 1904–1905 гг.: немногочисленные комбатанты, возвращаясь в привычную среду, в основном расставались с военными привычками. После Первой мировой домой вернулись миллионы отравленных войной обывателей, для которых отрицание права собственности и падение почти до нуля ценности человеческой жизни стали правилом повседневной жизни. В массовом сознании привычные ценности сменились вседозволенностью права силы. Люди, побывавшие в окопах или рядом с ними, могли без угрызений совести убить соседа за действие или даже неосторожное слово. Добавим к этому, что многие солдаты и офицеры, особенно армий, проигравших войну и распавшихся империй, испытывали разочарование и унижение. Они либо не понимали, ради чего проливали кровь, либо видели бессмысленность жертв.

Итогом войны стали колоссальные геополитические изменения. С карты мира исчезла Австро-Венгрия. Германия, Россия и Османская (Турецкая) империи потеряли от 10 до 40% территории и от 10 до 35% населения. На их обломках возникли многочисленные «географические новости»: Польша, Чехословакия, Королевство сербов, хорватов и словенцев (будущая Югославия), прибалтийские государства (в том числе Финляндия) и монархии Аравийского полуострова. Самым крупным бенефициаром войны оказалась Польша, которая получила 12% земель бывшей Австро-Венгрии, около 8% территории Германии и примерно 5% европейской части Российской империи. Германия также потеряла свои африканские и азиатские колонии, которые разделили между собой Франция, Англия и отчасти США и Япония.

Немало интеллектуалов в Европе и России восприняли Первую мировую как конец европейской цивилизации и человеческой истории. «Империализм есть типический символ конца <…> Империализм есть цивилизация в ее чистом виде. Империализм есть неизбежная судьба Запада», – утверждал в 1922 г. в труде с символическим названием «Закат Европы» немецкий философ Освальд Шпенглер.

Война не стала завершающим трагическим штрихом истории европейской цивилизации. Однако результаты и уроки многолетней кровавой ожесточенной борьбы не были в должной мере изучены и осмыслены. Ее завершил традиционный мир, заключенный вопреки голосу разума по древнему принципу «горе побежденным». Упоение победителей обернулось унижением и обидой проигравших и тех, кто чувствовал себя обделенным при разделе добычи, в частности Италии и Японии. Мир обернулся непродолжительным перемирием, новыми социальными катаклизмами, гражданскими войнами и реализацией человеконенавистнических идеологий. Их триумф обернулся новой катастрофой для победителей и побежденных.

Потребовалась вторая, еще более кровавая и страшная война, чтобы человечество осознало, что плохой мир лучше хорошей ссоры.

Компании войны, дожившие до наших дней

Как изменился ВВП крупнейших стран за 100 лет

Первая последняя война и вопрос вины

Андрей Тесля о тотальности Первой мировой

Андрей Тесля Андрей Тесля

В эти дни 100 лет тому назад старая Европа уже была готова покончить жизнь самоубийством – 23 июля Австро-Венгрия предъявила ультиматум Сербии, объявив ее стоящей за убийством эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги Софии, спустя два дня скрытую мобилизацию начала Германия, на следующий день о мобилизации объявила Австро-Венгрия, 31-го всеобщая мобилизация была объявлена Российской империей.

События, приведшие к началу войны, за 100 лет детально изучены историками – и не только ими, поскольку после Версаля страны-победительницы некоторое время продолжали еще держаться идеи суда над военными преступниками, которыми в первую очередь объявлялись руководители Германии и Австро-Венгрии, а мирный договор включал в себя утверждение вины центральных держав в развязывании войны. Этот вопрос «вины» окажется рубежным даже для Веймарской республики, которая так и не пойдет здесь на компромисс, отказавшись от выдачи обвиняемых международному трибуналу и настаивая, несмотря на почти безвыходную ситуацию, на своем исключительном праве судить данных лиц, если в их деяниях будет найден состав преступления. Однако в последние недели мира и в первые месяцы войны вопрос вины не представлялся особенно значимым – понятно, что каждая из сторон заявляла о собственной правоте и несправедливости, злонамеренности и т. д. противника, но это не выходило за пределы добросовестной риторики, которой и положено ожидать в подобных случаях.

Об авторе

Андрей Тесля — доцент кафедры философии и культурологии Тихоокеанского государственного университета, Хабаровск.

Для наблюдателей июля 1914 г. разворачивающиеся события представлялись эпохальными, однако истинный масштаб стал понятен лишь значительно позже – современники осознавали наступление мировой войны, но странным на первый взгляд образом это не казалось большинству из них особенно пугающим.

Здесь имеет смысл остановиться на причинах отсутствия страха, т. е. страха, соразмерного наступающим событиям. Для одних война была избавлением от пустоты предшествующего времени, моментом истины, для других – кризисом, призванным, подобно грозе, расчистить атмосферу, для третьих – окном возможностей или последним шансом избежать катастрофы.

В катастрофу сбегали как в спасение. Европа давно, еще с 1870-х гг., жила в предчувствии большой войны – происходящее мыслилось как реализация этих страхов и одновременно их преодоление: на место неясных опасений и сложных комбинаций должно было прийти действие, накопившимся сомнениям предстояло решиться на поле битвы – и итог, каким бы он ни был, в любом случае обещал ясность.

«Патриотический подъем», о котором привычно пишут в связи с теми событиями, был активно поддержан и стимулирован в своем нарастании интеллектуалами равно Франции, Германии и России, находившими в происходящем искомое «слияние в чувствах» с «народом», казалось бы данным в этот момент «непосредственно»: его, как утверждали современники, можно было видеть на площадях, слышать его разговоры на улицах и в тавернах, можно было ощущать «биение народного сердца» и наблюдать тот самый «единодушный порыв», избавляющий от сомнений и разноголосицы мнений, – больше не было отдельных «людей», был явлен «народ». Эйфория, с которой во всех великих европейских державах было встречено вступление в войну, продержалась достаточно долго. Еще сентябрьские записи современников полны ею, т. е. уже в тот момент, когда становится понятно, что ожидания, разделяемые по разные стороны фронта, не оправдываются.

Страха перед войной не было еще и потому, что почти никто не представлял себе ее характера и, что важнее всего, его не представляли те, кто принимал ключевые решения. Тот опыт «большой войны», окопного сидения, изматывания противника, когда победа определяется не в решающей битве, а в том, у кого окажется больше ресурсов, прочнее тыл и т. д., опыт, который затем, post factum, был опознан в русско-турецкой (1877–1878), англо-бурской (1899–1902) и русско-японской (1904–1905) войнах, тогда оставался по большей части неосмысленным, чтобы затем уже, из перспективы Первой мировой, быть понятым как первые примеры новой войны.

Слова для выражения этого нового характера войны нашлись довольно скоро – с 1915 г. заговорили о «тотальной мобилизации», «тотальной войне» и т. д. Став тотальной, война стирала границу между военными и мирными лицами – мобилизованный технический персонал уже только административно можно было отличить от рабочих на фабриках, переводимых в режим военного времени, торговые фирмы оказывались неотличимы от правительственных подразделений. Оглядываясь на то время из опыта Второй мировой, мы, разумеется, заметим, что ее предшественница была далека от «тотальности». Уже Эрнст Юнгер, один из самых чутких и вдумчивых наблюдателей происходившего, говорил, что в мировой войне (тогда еще не требовавшей уточнения порядкового номера) Германия не проявила достаточной воли к тотальной мобилизации. Но то были особенности фактического положения вещей, тогда как логика происходившего была вполне отчетлива. Новая реальность предполагала, что война включает в себя все: больше нет сферы, которая не оказывалась бы вовлечена в войну, все надлежало функционально подчинить войне – от поставок и распределения продовольствия до театральных постановок.

Как подчеркивал Карл Шмитт, война перестала быть «нормальной», она утратила свою «юридическую рамку». Первая мировая стала первой войной, провозглашенной в качестве «последней войны». Вудро Вильсон настаивал, что сражение идет ради того, чтобы больше не было никаких сражений. В новой войне, где сражались уже не государства, а народы, в тотальной войне, мобилизующей все силы соперников, побеждает тот, кто сумел произвести мобилизацию более полную, наиболее приближающуюся к идеалу тотальности, – военную, техническую, идеологическую, какую угодно еще (каждый новый найденный ресурс, который возможно отмобилизовать, – это шанс на победу, а оставленный немобилизованным – это упущенная возможность, преимущество, отданное врагу). Прежние войны велись «ради мира», в перспективе мира – при всей непривычности теперь для нас этой формулировки – это означало, что война закончится мирным соглашением, соглашением с тем же самым противником, с которым она велась. Война была способом разрешения противоречий, когда другие способы оказались недейственными, – собственно, с таким пониманием великие европейские державы начинали и Первую мировую. Война здесь была «крайним доводом», но она продолжала оставаться именно в арсенале аргументации – не только угроза войной, но и сама война. Именно это имел в виду Клаузевиц, когда писал: «Война есть продолжение политики другими средствами», т. е. когда прежние средства оказались исчерпаны – и война заканчивается миром, заключаемым между прежними противниками.

До тех пор пока война ведется между государствами, пока она принципиально ограничена их ресурсами, она сохраняет возможность этой перспективы – в конце концов, «это всего лишь политика». Тотальная война не имеет подобной перспективы – вобрав в себя все, она лишается предела – в этом смысле Вильсон был прав: она не может закончиться «мирными переговорами» между прежними противниками, теперь ее исходом может оказаться лишь капитуляция, а на смену «противнику» приходит «абсолютный враг», с которым невозможно соглашение, его надлежит лишь уничтожить или по крайней мере обезвредить. Переговоры, возможные с ним, – это аналог переговоров полиции с террористами, где соглашение соблюдается лишь до первой возможности быть нарушенным, это переговоры о сдаче или порядке выдачи заложников – право на существование за ним не признается.

Первая мировая действительно оказалась последней войной в старом смысле – там, где есть «противник», – и первой полноценной войной нового типа, где противостоит «абсолютный враг»: она начиналась как способ решить политические вопросы, каждый из участников строил свои планы на послевоенное урегулирование, выглядящие исходя из знания результатов фантастическими именно в силу своей ограниченности, ведь «общая рамка» предполагалась неизменной. Надеялись занять такие-то территории, взять Константинополь, вернуть Эльзас и Лотарингию, присоединить Триест, установить контроль над Сербией. Закончилась война исчезновением четырех империй (Австро-Венгерской, Российской, Германской, Османской), ликвидацией самих политических субъектов – что дойдет до своей завершенности в 1945 г., когда союзники оккупируют территорию противника и затем, через несколько лет, с «нулевой позиции» сконструируют новые политические тела. Если враг абсолютен, то с ним ведь невозможны переговоры, а раз так, то он должен быть уничтожен – и затем уже, с чистого листа, возможно новое действие.

Поскольку война тотальна, а враг абсолютен, то вопрос вины приобретает ключевое значение, при этом он может быть решен лишь в рамках однозначного ответа на вопрос, кто начал войну: либо вина лежит на нас, либо виновен враг. Война теперь результат преступления и сама является преступлением – отсюда тот бесконечный спор о вине, который союзники постараются разрешить прямым указанием в Версальском договоре, вынуждая Германию признать свою виновность и тем самым признать справедливость победителей.

Теперь мы находимся в ситуации, когда слова Вильсона почти оправдались – войн больше нет, «война» сама по себе стала преступлением, ее невозможно объявить, каждая из сторон проводит следствие и настаивает на признании виновной другой стороны, обвиняя ее в начале «войны», а на международном уровне говорят о «конфликтах», «столкновениях» и т. п., проводят «миротворческие операции», поскольку более невозможна и «война ради мира». «Мир» стал тотальным, но сомнительно, стал ли он безопаснее по сравнению с 1914 г., поскольку из этого состояния «мира» невозможен выход в мирное состояние.

Неожиданные вещи и явления, развитию которых помогла война

Современный ВВП мировых держав в границах 1913 г.

Как изменилось население крупнейших стран за 100 лет

Тест: До или после 1914 г.?

За 100 лет с начала Первой мировой войны мир изменился до неузнаваемости. Проверьте, знаете ли вы, когда были изобретены вещи, без которых нельзя представить современную жизнь, – до или после Первой мировой.